Питер Пэн объединяет: Илья Логинов рассказал об особенном кукольном спектакле

3 декабря ежегодно отмечается Международный день инвалидов. В связи с этим мы вспомнили самую нежную историю этого года, объединившую детей с нарушениями здоровья и их родителей, — кукольный спектакль «Питер Пэн», который был поставлен этим летом архангельским театром «Понарошку».

Инклюзивный спектакль стал частью совместного творческого проекта благотворительной организации «Время добра» и Фонда президентских грантов. Мы поговорили с режиссером и артистом театра «Понарошку» Ильей Логиновым, который стал не только автором постановки и учителем для детей с ограничениями по здоровью, но и другом, — о важности инклюзии, особенностях работы с особенными детьми и человеколюбии. 

Илья, расскажите, с какими фондами и почему сотрудничает ваш театр?

— Для нас театр «Понарошку» — больше, чем просто сценическая площадка. Мы в нем существуем не просто как исполнители, а как авторы — начиная от задумок, идей и заканчивая технической и актерской реализациями. «Понарошку» — частная инициатива, существующая благодаря энтузиазму его создателей, поэтому контакты с благотворительными организациями для нас очень органичны. Мы идем на сокращение дистанции между нами и нашим зрителем, разделяя ту точку зрения, что театр без личного контакта с ними не имеет смысла. Когда таким образом взаимодействуешь с людьми, то узнаешь о них много того, чего можно было бы не узнать, оставаясь просто за рампой сцены.

Мы общались с фондом «Взамен» — показывали серию спектаклей большим группам детей. С «Временем добра» получилась совсем другая история — руководители проекта Наталья Костина и Полина Мусихина спросили: «Поможешь?» И тени сомнения не было — «Да, помогу». Нутро сразу почуяло, что это тот самый случай, когда театр будет нужен и уместен — не для галочки, не как развлекательное мероприятие, а что-то сверх того.

— Как вы начали работу?

Для меня это был первый опыт общения с людьми с особенностями, и вначале надо было проверить, в каком формате мы можем общаться. И мы разговаривали о жизни, о сказке. Таким образом мы прощупывали возможности друг друга. Как я их, так и они мои. 

— Что включал в себя подготовительный этап? Проводили ли вы мастерские, особенные тренинги?

Каждая сцена в спектакле была решена в своих изобразительных средствах, которых в театре кукол масса это маски, фактуры, ткани, предметы, разные куклы, которых мы делали все вместе. Я придумывал каждую сцену таким образом, чтобы ребята заодно могли освоить какую-то тренинговую часть. Например, для сцены оживления волшебного леса им нужно было делать упражнения для рук — это было органично вписано в ткань подготовки спектакля, но в специальных тренингах не было необходимости.

— Вы знали подобный опыт других театров?

Нет. В какой-то момент я понял, что доверяю своей интуиции. Общение происходило здесь и сейчас. Настолько понятно, настолько персонально, что не возникало нужды в поддержке со стороны чьего-то опыта. Руководители после трех первых занятий спросили меня, был ли у меня опыт, и очень удивились, что его не было. Все сложилось.

— Диагноз у детей — это особенность, проблема или ограничения?

Это не проблема, потому что любые ограничения порождают новые возможности. Даже если посмотреть на специфику ребят как на ограничения, то совершенно очевидно, что это для них — способ сделать что-то еще.

— Расскажите, что для вас значит «инклюзивный», и почему «инклюзия» — это важно.

Все и все включено. Транслировать тем, с кем ты работаешь, что включается все по полной, и создать все возможности для запуска всех процессов. Во время общения с особенным человеком ты прекрасно чувствуешь, что ему хочется полноценного участия во всем происходящем, и это его право. Моей задачей как педагога в этом проекте было создание такой атмосферы, такой обстановки, чтобы к этой цели, праву мы шли все вместе.

— Это часть терапии для детей?

В работе с ребятами важен был не спектакль, не эстетический продукт, а процесс и самочувствие людей, чтобы они себя по-новому ощутили, попробовали себя по-новому.

Так или иначе, любой театрал, артист или режиссер — практикующий психолог. С большей или меньшей степенью понимания этого мы работаем в сфере эмоций и чувств. Мы сами их генерируем и провоцируем их возникновение у зрителя.

— Ради какого результата вы работали?

— Изначально я взял ориентир, что мы создаем не спектакль, а организуем творческое пространство. Это не совсем театр. Мне кажется, что ценность происходящего здесь не в искусстве, а в искусстве человеколюбия.

Почему «Питер Пэн»?

— Дети, которые в нём играют, действительно не взрослеют, у них свой особенный искренний мир. Многие ребята участвовали в одноименном спектакле, который ставил Михаил Кузьмин в Архангельском театре драмы им. М. В. Ломоносова в январе этого года. Потом возникла идея сделать его же, только в кукольном варианте, в том числе для детей, которые совсем не могут перемещаться. Та же история, только в других условиях. И совершенно уникальная для России. 

Как вы переделывали текст и формат обычного спектакля под особенных детей? С какими столкнулись трудностями?

— Особенностями, не трудностями. Ребятам было сложно долго находиться в репетиционном режиме — то есть повторять то, что только что было сделано. Для них каждый раз был подвигом.

Самый сложный момент был в показе, потому что он произошел не для зрителя, а для видеокамеры. То есть были дубли — пришлось потратить намного больше времени, нежели если бы это была классическая постановка. Не каждый обычный актер выдержит такое.

Ребятки сидели за столом, а их мамы являлись полноценными участниками. Но моя задумка каждый раз, каждый приход на репетицию претерпевала какие-то коррекции. Где-то было слишком много текста, что-то приходилось переписывать. Например, нужно было поднять всем руки, а не у каждого они поднимаются. Придумывали что-то, чтобы человек себя чувствовал уместно со своей неподнимающейся рукой.

Ребята находились в игре или в постановке спектакля?

— Это вообще диалектика театра — актеры, с одной стороны, должны раствориться в органичности происходящего, но с другой стороны — актер всегда помнит, что все происходит для того, чтобы на него смотрели. С ребятами мы делали акцент на игре, это для них ближе.

Они не были актерами. Они были детьми, играющими в игру, в которой они играют в актеров.

Заметили ли вы какие то изменения в детях?

— Был момент, когда зазвучала музыка, а мы использовали живые музыкальные инструменты, и вдруг ребята-колясочники включились и тоже начали звучать. Смотрю на мам — протест ли это? И по их реакции понял, что все хорошо, что дети — поют. Это был свой способ инклюзии, включения, который они для себя нашли. И по их реакциям я понимал, что происходит что-то необычное.

А изменения в себе?

— Для меня вообще этот год выдался невероятно событийным, произошло много всего, что кардинально поменяло мою жизнь. К ребятам я уже вышел обновленным, и мне было чем поделиться.

В общении с детьми я никогда не делаю снисходительной интонации — это всегда общение на равных. Мне кажется, что дети это чувствуют, это ведь те же люди, только маленького роста. И точно так же я вынес из опыта общения с этими ребятами, что и здесь я буду придерживаться того же принципа. Нужно общаться на равных.

Можно ли показывать такие спектакли без предупреждения?

— Думаю, что все должны понимать, в какую ситуацию они попадают. Как актеры, так и зрители. Потому что неподготовленный зритель может и сам оказаться в неловких самоощущениях, и, что более важно, транслировать эти ощущения артистам. Я считаю, что нужно использовать возможность беречь друг друга. Нужна нормальная здоровая человеческая тонкость.

Одна из последних модных тем в сфере искусства забота.

— «Ну что же, они — люди как люди… и милосердие иногда стучится в их сердца…» Это нормально, что человечество качает из стороны в сторону. От альтруизма к эгоизму в самых экстремистских проявлениях. От агрессии — к миролюбию. Это наша судьба — мы так познаем свои границы. И я рад, что принял участие в этом творческом акте стремления к взаимопониманию. 

Как вы думаете, дети, которые участвовали в спектакле, осознают свои особенности?

— Конечно. Начнем с того, что им об этом постоянно напоминает действительность. Каждый из нас так или иначе ощущает на себе не самые приятные воздействия окружающей среды, но у них чуть больше особенностей, из-за которых они становятся более заметными.

Нет нужды не замечать особенности, они есть у всех. И у так называемых обычных людей, и у необычных. Я, скорее, за то, чтобы видеть особенности каждого отдельного человека. Эти особенности не нужно не замечать, их нужно знать. Все это может помочь воспитать людям в себе силу видеть чужие особенности и не осуждать их, не отталкивать человека из-за них.

Какова дальнейшая судьба спектакля?

— Мы показали его на закрытом показе в Театре драмы, затем были отобраны на первые международные инклюзивные игры — его посмотрели онлайн в Хабаровске. «Время добра» планирует работать и дальше с театром «Понарошку», но нужны средства на реквизит, оплату преподавателям, аренду помещения. Пока они не получили его ни от города, ни от партнеров из Архангельской региональной общественной организации помощи родителям, воспитывающим детей с множественными органическими и редкими генетическими заболеваниями «Аргимоз». А так планы есть, но не на этот год и не на следующий.

Когда заканчивали этот проект, мы расстались большими друзьями с надеждой на продолжение общения. И смысл в этом продолжении есть.

Может, вы что-то скажете тем людям, которые хотят попробовать себя в инклюзивных проектах, но боятся.

— Мне посчастливилось, что пришлось очень многое принять в жизни. Когда ты лучше знаешь себя, то лучше относишься к проявлениям других людей. Принимая себя, я смог принять особенности ребят, с которыми работал.

Общаясь с «Временем добра», я ощутил огромное человеческое достоинство как детей, так и людей, которые ими занимаются. Несмотря на трудности, которые есть в этой сфере, все можно делать с огромным здоровым человеческим уважением. 

Еще мы очень много смеялись. А смех — это здорово.

Анастасия Бондина

Главное за неделю

Перейти ко всем новостям за 2 декабря 2021 г.